На календаре — 17 июля, вторничная ночь, температура воздуха за стенами «дежурки» — восемьдесят шесть градусов по Фаренгейту, по подсчетам Хейза — тридцать градусов по Цельсию, а это, как ни считай, страшная жара. Хейз ненавидел лето. В особенности он ненавидел это лето, потому что, как ему казалось, началось оно уже в мае и до сих пор стояло на дворе; каждый день тропическая температура дополнялась отупляющей влажностью, и все это вместе превращало человека в какую-то слякоть.

— Неужели ты не можешь оказать мне одну простую услугу? — спросил Хейз.

— О, это не такая уж простая услуга, — отозвался О'Брайен. — Подобная штука травмирует человека, даже если происходит только раз в жизни. Неужели ты этого не знаешь?

— Нет, — сознался Хейз. — Я этого не знал.

— Так вот, — продолжал О'Брайен, — у меня здесь в участке репутация коллекционера всяких неудач.

— Откуда это у тебя такие мысли? — спросил Хейз.

— А оттуда: я то и дело попадаю в перестрелки. Хуже того, в этом смысле я просто чемпион.

— Ну это же смешно, — неуверенно отозвался Хейз.

— И вот приходишь ты, — продолжал О'Брайен, — и начинаешь канючить, просить, чтобы я выложил Стиву страшную весть. И что он подумает? Он подумает так: ага, вот тот самый невезунчик, зараза, от которого я и подцеплю невезение.

— Стив так не подумает, — сказал Хейз.

— О чем это я не подумаю? — спросил входивший в комнату Карелла, минуя вращающуюся рогатку дверей «дежурки» и снимая куртку. Вслед за ним шел Браун. У обоих был подавленный вид.

— Так о чем я не подумаю? — переспросил Карелла.